Две иголки

Летом прошлого года после долгой отлучки посетил я отчий дом в с. Новый Кинер, что в Татарстане. Хранительницей очага из нашей большой семьи осталась одна сестра Роза, проживающая последние годы вместе с мужем в стареньком доме. Родители давно покоятся на погосте. Ушли из жизни старшая сестра Гулышат и брат мой двойняшка Марат.

Спрашиваю у сестры, сохранилось ли что-нибудь на память о родителях. «Всё, что есть, вот здесь...» Мамин сундук! С ручками по бокам, окованный железом, с выцветшей от времени росписью на крышке. Ему давно за сто лет: бабушка, следуя традиции, передала его моей матери, как старшей дочери, вместе с приданым, когда она переехала после замужества в семью нашего будущего отца.

Открываю крышку. Тот же, до боли знакомый с детства родной запах; белая шёлковая мамина шаль, которую она получила ещё до войны за ударный труд в колхозе и носила только по большим праздникам; ещё что-то из предметов одежды; альбомы с фотографиями; перетянутые резинкой пачки писем от разъехавшихся во все концы страны детей... В коробке – отцовские награды. Среди них затерялась скромная «Медаль материнства» – мамина награда за воспитание пятерых детей. Но что это? Маленькая игольница-подушечка, в неё воткнуты две ржавые иголки. Хотел уже убрать эту подушечку из коробки, но что-то зацепило: неспроста оказались эти иголки среди наград. И меня осенило!..

Шёл 1947 год. Отец работал первым секретарём Ципьинского райкома партии. Даже на его немалую по тем временам зарплату прокормить нашу ораву было трудно. Выручала нас корова. Была она уже в возрасте, молока давала мало, и родители большую надежду возлагали на тёлочку. За масть утренней зари прозвали мы её Зорькой, на которую она охотно откликалась.

Но вот стали замечать, что погрустнела наша Зорька, стала отказываться от еды. Когда ей стало совсем худо, обеспокоенная мать из-за отсутствия в селе в то время ветеринара пригласила недавно прибывшего в Ципью хирурга Н. РОДОССКОГО. Его дочь Нина и наша Гулышат учились в одном выпускном классе. Не знаю, какие снадобья дал доктор матери и вообще как они общались: пожилой (на мой взгляд, тогда очень старый, хотя ему было всего-то чуть за 50) еврей, говоривший так невнятно, что по селу даже слух прошёл: якобы был он в плену, там его пытали и кончик языка отрезали, и моя мама-татарка, плохо говорившая по-русски. Но, по-видимому, родство душ по отношению к людям, общие заботы о детях-выпускницах помогали им преодолеть языковой барьер.

А тёлочка наша пала. Мы видели её агонию и плакали вместе с мамой. Через два дня Николай Константинович появился у нас. Узнав от дочери о постигшей нас беде, и, как мне думается, из профессионального интереса он не счёл за труд пойти за околицу на скотомогильник и вскрыть павшее животное. Я был свидетелем его разговора с мамой.

– Вот отчего умер ваш телёнок, – и протянул ей что-то. – Эту иголку я нашёл в его желудке. Наверное, кто-то из знакомых очень не любит вас, если скормил её телёнку, затолкав в кусок хлеба или картошку.

История эта имела продолжение. Недалеко от нас проживала молодая женщина Шамсия с дочерью Фаридой. Жила ожиданием встречи с мужем, ушедшим на фронт в первый же год войны. Демобилизовался он только-только и подал весточку, что приедет забирать семью.

И вот он появился. Прощеголял в лютый декабрьский мороз по улицам села в одном кителе, фуражка – набекрень, и... в унтах. И, надо сказать, красавцем-офицером любовалось всё село. На груди его был целый иконостас, такое количество орденов я видел раньше только на портретах больших военачальников. Но померк ореол героя на следующее утро после безобразной сцены, произошедшей на наших глазах. Не протрезвевший после бурной встречи, он погнал своего ординарца, молоденького солдата-новобранца, за выпивкой. Тот ему робко: «Товарищ майор, не на что купить, у меня денег нет». И тут посыпалась на голову бедного солдатика такая ругань вперемежку с изощрённым матом (а ребятня, сбежавшаяся поглядеть на фронтовика, жадно внимала каждому его слову), закончившаяся криком: «Выполняй приказ!», что тот согнулся, как от ударов, повернулся и побрёл неуверенно, вытирая глаза. Моя мама, также наблюдавшая эту картину, подозвала солдата и вложила ему в руку деньги. Сразу взбодрившийся, тот резво побежал на базар и через полчаса принёс своему командиру вожделенную бутылку.

Вспоминая тот давний эпизод, думаю сейчас: сколько же людей этот страшный молох войны не только убил, искалечил физически, но и изувечил духовно? Не проявляются ли его метастазы и сегодня, через поколения, сохранившись на генном уровне, при «локальных конфликтах», «умиротворении несогласных»?

Перед самым отъездом, когда уже был погружен в машину скарб, Шамсия зашла к маме, и произошёл у них такой разговор (каюсь, подслушал):

– Гандалип апа, прости меня ради бога, это же я погубила вашу тёлку!

– Я думала на тебя, Шамсия, но гнала от себя эту мысль. Ты – тоже мать, а Фарида была нам как родная. Как же ты решилась на такую пакость, пятеро ведь их у меня.

– У тебя мужик рядом был, а я шесть лет одна маюсь, да и сейчас, видишь, какой он. Прости меня, богом прошу!

– Вставай, Шамсия, не надо. Бог простит тебя. Только помни: зло, совершенное против человека, обращается к сотворившему его.

Шли годы. Отца перевели в другой район, а мы, взрослея, один за другим уезжали в Казань на учёбу в институтах. Однажды нам сообщили скорбную весть: умерла от менингита Фарида. Мать, услышав это, побледнела и прошептала только: «Какая красивая и умная девочка... была» и заплакала.

Не сложилось и у мужа Шамсии. Избранный первым секретарём парткома в одном из районов республики, он не смог избавиться от пагубного пристрастия и как-то в пьяном угаре стал на улице стрелять из именного пистолета. На этом партийная карьера его закончилась.

Приехав раз домой на каникулы, мы не узнали маму – так её изменила болезнь. А случилось вот что. Готовясь к стирке, она снимала занавески с окон. Незамеченная мамой игла, воткнутая в ткань, вонзилась ей в руку. Неосторожное резкое движение от боли – ушко сломалось, а оставшаяся часть... исчезла. И с этого момента малейшее движение раненой рукой приносило ей мучительную боль, превратив маму в инвалида. Отец возил маму несколько раз в Казань, где её смотрели известные врачи, но никто из них так и не смог вытащить блуждающую по руке иголку.

Уже потеряв всякую надежду на исцеление, мать упросила отца показать её Николаю Константиновичу Родосскому. И то, что не смогли сделать столичные светила, используя современное оборудование, блестяще выполнил хирург Родосский в обыкновенной земской больнице. Нашёл и вытащил этот кусочек проклятого металла и подарил матери – «на память». И не было с тех пор случая, чтобы, когда я навещал маму, она не вспоминала своего спасителя – только так называла она его. Умерла мама в 1987-м, на 80-м году жизни, пережив своего спасителя на три года. Думаю, многие сотни, а то и тысячи страждущих и излеченных Николаем Константиновичем, также в не меньшей степени благодарны ему.

Насыщенной и яркой была жизнь Н. Родосского. Родился в 1896 году в Новочеркасске, там же в 1915 г. окончил гимназию и поступил учиться на медицинский факультет Харьковского университета. Завершить обучение не успел: был мобилизован на борьбу с эпидемиями – тифом, холерой, свирепствовавшими в годы гражданской войны. Затем был назначен главврачом в знаменитую дивизию героя гражданской войны Азина, сформированную на земле Татарстана. В 1921 г. был опять направлен на борьбу с холерой в Ростовскую область. Здесь, в Ростове, закончил своё медицинское образование и работал хирургом в больницах области. Через несколько дней после начала войны был мобилизован, и до последнего дня – фронтовые госпитали, сотни и тысячи операций... За ратные труды майор медицинской службы был отмечен орденом Красной Звезды и многими боевыми медалями, а в 1960 году ему было присвоено высокое звание Заслуженного врача РСФСР – по совокупности за всю его жизнь, отданную людям. Несмотря на то, что Николай Константинович жил в последние годы в семье дочери в Казани, похоронить себя завещал в Ципье...

Должен сказать, что в этом нашем небольшом селе, жили и живут удивительные люди. Нам с братом в детстве повезло в том , что мы стали учениками двух педагогов-фронтовиков. Нас учила Ираида Михайловна САВЕЛЬЕВА. 22-летнюю Иру призвали в действующую армию в мае 1942 г. Она служила в штабе полка спецсвязи до 1946 г. В 43-м обеспечивала связь на Тегеранской встрече глав трёх государств антигитлеровской коалиции, видела «вживую» Сталина, Рузвельта, Черчилля. Была награждена орденом Отечественной войны 2-й степени. Естественно, о военной своей службе она не распространялась не только из-за своей природной скромности.

Ираида Михайловна могла быть по-армейски строгой с расшалившейся не в меру ребятнёй, но определяющей чертой её характера была безграничная любовь к детям, связанная, как мне думается сейчас, и с нереализованным из-за проклятой войны материнством. За долголетний творческий труд она была удостоена звания «Заслуженный школьный учитель ТАССР», к боевым наградам прибавилась «мирная» «За трудовую доблесть». И. М. Савельева ушла из жизни в 1991 г.

Эстафету из рук Ираиды Михайловны принял другой фронтовик – Фарт Галеевич ГИЛЬМАНОВ. Это человек-легенда, достаточно сказать, что именно за работу старшим пионервожатым его дважды награждали орденом «Знак Почёта». Это – в дополнение к боевым орденам и медалям.

Вот такой подарок судьбы выпал нам с братом в детстве – быть учениками ярких, неординарных личностей.

Азат ЮСУПОВ.

Оставить сообщение
Имя:	Гость
Заголовок:
Текст: